|
Всеволод САХАРОВ
СОТВОРЕНИЕ ОБЛОМОВА
Великий русский романист Иван Александрович Гончаров
(1812-1891) прожил в литературе долгую, интересную и достойную жизнь и с полным
основанием говорил: «Я жил в трех эпохах, и они оттиснулись во мне и в моих
сочинениях, в доступном мне быту, насколько хватило у меня сил и таланта». В
молодости он видел и слушал Пушкина, встречался с Гоголем и дожил до явления
Чехова. Именно этому даровитому, наблюдательному и трудолюбивому человеку
довелось написать самую русскую книгу нашей классической литературы, великий
роман об
обломовщине как сути русской души. Прав был И.С.
Тургенев: «Пока останется хоть один русский, - до тех пор будут помнить
Обломова».
Но
рядом с «Обломовым» мы видим сросшиеся с ним в трилогию романы «Обыкновенная
история» и «Обрыв», книгу путевых очерков «Фрегат “Паллада”», повести, очерки,
«фельетоны» (имеем в виду этот литературный и газетно-журнальный жанр в
тогдашнем его значении и понимании), критические статьи, мемуары, письма,
цензорские отзывы и т.д. И все это вершины, результаты упорного писательского
труда, итоги творческой жизни профессионального литератора, у них есть своя
предыстория, достаточно долгая и сложная. Молодой литератор начинал с перевода
романтического романа французского писателя Э. Сю «Атар-Гюль», а в конце жизни
интересовался сочинениями Э. Золя и других парижских «натуралистов», сравнивая
их с нашей «натуральной школой» и справедливо подчеркивая несомненное влияние на
французских прозаиков литературных воззрений и поздней прозы их парижского друга
И.С. Тургенева и «новой реальной школы» в русской литературе.
Проза Гончарова представляет собой целый художественный мир, но надо видеть этот
обновляющийся мир в его зарождении, творческой динамике, громком успехе первого
же романа «Обыкновенная история», казалось бы, неожиданном, а на самом деле
подготовленном прежними двумя десятилетиями расцвете конца 1850-х – начала
1860-х годов («Обломов» и «Обрыв») и позднем плодотворном возврате в иной
литературной ситуации к по-новому увиденным и понятым гоголевской традиции и
«натуральному» очерку, сложном переплетении эпох, школ, методов, стилей, жанров,
влияний. Вместе со всей русской литературой
XIX
века автор «Обломова» переходил от 30-х годов к 40-м, от 50-х к 60-м, пережил
очередную долгую, постепенную смену литературных вех и поколений в три
последующие десятилетия.
Поэтому позволим себе привести большую выдержку из гончаровского новонайденного
письма 1884 года великому князю Константину Константиновичу, известному поэту
«К.Р.»: «Обращаюсь к влечению выражаться, писать, как к признаку таланта.
Я, с 14-15-летнего возраста, не подозревая в себе никакого таланта, читал
все, что попадалось под руку, и писал сам непрестанно. Ни игры, ни потом, в
студенчестве и позднее на службе – ни приятельские кружки и беседы – не могли
отвлекать меня от книг. Романы, путешествия, историч<еские> сочинения, особенно
романы, иногда старые, глупые (Радклиф, Коттень и др.) – все поглощалось мной с
невероятной быстротой и жадностью. Потом я стал переводить массы – из Гете,
например, только не стихами, за которые я никогда не брался, а многие его
прозаические сочинения, из Шиллера, Винкельмана и др. И все это
без всякой практической цели, а просто из влечения писать, учиться,
заниматься, в смутной надежде, что выйдет что-нибудь. Кипами исписанной бумаги я
топил потом печки. Все это чтение и писание выработало мне,
однако, перо и сообщило, бессознательно, писательские приемы и практику. Чтение
было моей школой, литературные кружки того времени сообщили мне практику, т.е. я
присматривался к взглядам, направлениям и т.д. Тут я только, а не в одиночном
чтении и не на студенческой скамье, увидел – не без грусти – какое беспредельное
и глубокое море – литература, со страхом понял, что литератору, если он
претендует не на дилетантизм в ней, а на серьезное значение, надо положить в это
дело чуть не всего себя и не всю жизнь!.. К этим первым произведениям вела,
конечно, длинная подготовительная дорога – с трудом, разочарованиями, муками
одоления техники и т.д.».
Гончаров знал и любил русскую литературу и ее читателя, посвятил им свою жизнь,
свой каждодневный творческий труд. Это с особенной ясностью видно сегодня, когда
все наследие великого писателя должным образом собрано и опубликовано. Проблема
литературных влияний здесь, конечно, первостепенно важна, в особенности в
уточнении творческой истории прозаических сочинений Гончарова и примечаний к
ним. Для этого многое уже было сделано исследователями и комментаторами изданий
дореволюционного периода и советской эпохи, их открытия были существенно
дополнены, уточнены и обобщены при подготовке научных изданий «Обломова» и
«Фрегата “Паллада”» в серии «Литературные памятники», гончаровского уникального
тома «Литературного наследства» и продолжающегося (в Петербурге вышло уже семь
томов из предполагаемых двадцати) академического полного собрания сочинений и
писем писателя.
Здесь особенно важны последние открытия литературоведов, введение в основной
корпус гончаровских творений новонайденных его произведений, разительно
изменившиеся текстология и даже датировка общеизвестных романов, повестей и
очерков, разветвленный и уточненный реальный и историко-литературный комментарий
к ним, ценные штрихи к научной биографии писателя и другие новые материалы. Это
уже Гончаров полный и подлинный, отменяющий все прежние неполные и неисправные,
не учитывавшие его авторской воли издания. Таким он и должен сегодня читаться,
преподаваться и изучаться в современной средней школе.
Гончаров родился в Симбирске в зажиточной купеческой семье, но получил хорошее
воспитание и образование дома и в частном пансионе, затем в 1822 году отдан в
Московское коммерческое училище, по воле умной и властной матери оставил его в
1830 году, не завершив курса, и в следующем году поступил на словесный
(филологический) факультет Московского университета, который и закончил в 1834
году. Учился он там в лучшую эпоху этого уникального учебного заведения,
одновременно с Лермонтовым, Белинским, Герценом, Тургеневым и другими будущими
деятелями 1840-х годов, тогда же стал «вырабатывать перо», переводить
французских писателей и печататься в московских журналах, в «Телескопе» своего
любимого профессора Н.И. Надеждина, где начинал и юный Белинский. Был и
неизбежный студенческий кружок, «избранные товарищи, горячие головы,
великодушные сердца». Там читались и обсуждались новости философии и литературы,
собственные стихи и проза.
Это была на Москве ученая республика, «вольное житье» веселых студентов в синих
мундирах, хождения в любимый Малый театр на спектакли с участием знаменитых
актеров М. Щепкина и П. Мочалова (студент Гончаров посещал кружок известной
актрисы М.Д. Львовой-Синецкой, где общался с актерами, музыкантами и
литераторами), пирушки и даже драки с полицией, шумные молодые споры и полезная
«умственная гимнастика» при скорой записи сложных профессорских лекций,
подкрепляемая беспорядочным «повальным чтением». «Все это кипит, шумит и гордо
ожидает великой будущности», - вспоминал потом Гончаров в «Обрыве». Лекции М.Т.
Каченовского, Надеждина и С.П. Шевырева «внесли здравый критический взгляд на
литературу». Там студент Гончаров увидел и услышал Пушкина. Обо всем этом он
рассказал потом в мемуарном очерке «В университете» (1887).
Почти год после университета юноше пришлось прослужить в родном Симбирске
секретарем губернской канцелярии и увидеть всю печальную картину русского
всеобщего сна, провинциального застоя и повального взяточничества (см. его очерк
«На родине», 1888), которую потом покажет Гоголь в своем «Ревизоре». Там
чиновник и помещик Гончаров понял, что такое обломовщина, хотя слова этого еще
не знал. Он с превеликим трудом и даже опасными приключениями вырывается из этой
«бесцельной канители жизни» и ищет жизненного дела.
С
мая 1835 года начинается карьера Гончарова в северной столице. «Петербург –
арена, школа, омут интересов и страстей, где только и могут разрабатываться и
закаливаться великие силы ума и дарований!» - скажет в конце жизни автор
«Обыкновенной истории». Он прошел в юности суровую школу гоголевского чиновника,
голодал, бедствовал, но не отчаялся и потому всего добился в жизни сам.
Гончаров служит переводчиком в министерстве финансов и одновременно начинает
интересоваться литературой и журналистикой, сближается с позднеромантическим
литературно-художественным кружком Майковых, где преподает латинский язык и
изящную словесность подрастающим даровитым сыновьям хозяина дома - Валериану,
будущему критику, и Аполлону, будущему поэту. Там публично читаются автором,
обсуждаются и в рукописных журналах и сборниках кружка появляются первые очерки
и повести Гончарова, сочинения шуточные, «домашнего содержания», но скрывающие в
себе вполне серьезные мысли и опыты уже опробованного в Москве пера.
Молодой чиновник ради заработка начинает редактировать, рецензировать,
переводить и писать для богатой и популярной «Библиотеки для чтения». Вполне
вероятно его сотрудничество в других петербургских, а, может быть, и московских
(там у него сохранились связи в редакциях) журналах, сборниках и газетах:
вспомним дилетантскую редакционно-журнальную работу Александра Адуева, описанную
иронически, но как бы изнутри, со знанием дела и вполне автобиографически: «Он
занимался и выбором, и переводом, и поправкою чужих статей, писал и сам разные
теоретические взгляды о сельском хозяйстве… Он крал время у сна, у службы и
писал и стихи, и повести, и исторические очерки, и биографии… Несколько статей
появилось под чужим именем». Некоторые из первых гончаровских публикаций пока не
найдены.
Занимаясь журнальной поденщиной, Гончаров легко входит в сообщество столичных
профессиональных литераторов и журналистов и становится там заметной фигурой,
литературной силой нового поколения. Его все окружающие любят за добрый
спокойный нрав и склонность к незлой шутке, но считают человеком ленивым и
флегматичным, дают шутливое имя «Принц де Лень».
Да, молодой Гончаров был созерцателем и консерватором по темпераменту, ценил
одиночество, инерцию покоя, умеренность и терпимость, имел свои серьезные и
основательные понятия о счастье, цели жизни и назначении человека: «Есть
миллионы людей, которые руководствуются философией гусарского житья старых
времен и наслаждения юнкеров называют жизнью». Но ему уже тридцать,
романтическая молодость с ее наивными иллюзиями и первыми радостями в духе
Александра Адуева прошла, а реальная трудовая жизнь петербургского холостяка с
малым чином и жалованьем и одним нерадивым слугой на все руки (см. его поздний
мемуарный очерк «Слуги старого века») оставалась неустроенной и неопределенной.
Так что у молодого писателя тонкий «диккенсовский» юмор и неподдельный комизм
соединялись с тревожной думой о будущем. Конечно, Гончаров мечтал, надеялся,
ухаживал за милыми девушками этого круга, влюблялся, серьезно думал о семье. Но
трезво понимал, что, кроме своей чиновничьей полунищеты и крохотной наемной
квартирки в гигантском петербургском доходном доме (см. очерк «Май месяц в
Петербурге»), ничего предложить любимой женщине не сможет. В одном гончаровском
письме 1844 года мелькает любопытное, пророческое признание: люблю картины
«семейственного быта, которым мне не наслаждаться».
Но
суетная столичная жизнь доставала, беспокоила молодого чиновника, и в основе ее
был литературный, творческий труд: «Жаль и лени своей». В начале 1840-х годов он
задумал роман «Обыкновенная история» и в 1845 году уже читал его первые главы в
кружке Майковых. В 1846 году Гончаров познакомился с Белинским и кругом новых
писателей передового журнала «Современник», где автором читался, по замечаниям
слушателей правился и в следующем году был напечатан в этом популярном журнале
первый роман молодого литератора.
Слишком либеральные взгляды (потом писатель вспоминал о расхождениях в
религиозных убеждениях и взглядах на основания правительственного и
государственного строя) великого критика, характерные для пылкого и
переменчивого Белинского «преувеличения от увлечения» и шумное отрицание всего и
вся, принятые в кружке, умеренного и основательного Гончарова несколько
настораживали и отталкивали, он считал, что таланту надо дать свободу от любой
тенденции и публицистичности: «Терпимость – великое достоинство, или лучше
сказать, совокупность достоинств, обозначающих в человеке характер, стало быть,
все».
«Обыкновенная история» имела большой успех у читателей и критики, принесла
автору известность и обратила на него внимание Гоголя. Но затем произошел
обычный после первого громкого успеха творческий спад, и не выручил старый, хотя
и полностью переработанный и расписанный до повести «физиологический» очерк
«Иван Савич Поджабрин» про петербургских чиновников. Да, гоголевское и смешное,
но неглубоко и старо. Надобно было что-то новое, иная высота взгляда и другой
герой, и писатель это понимал лучше критики и читателей.
И
в 1848 году Гончаров начал писать первые наброски к роману «Обломов». Через год
писатель уже работал летом в родном Симбирске над «Обломовым» и там же задумал
роман «Обрыв» («Художник», он же «Райский»), сделал по обыкновению много
набросков и заметок на разрозненных листках, опубликовал в Петербурге «Сон
Обломова».
Но
завершение этих капитальных творческих замыслов пришлось до времени отложить,
хотя обдумывание планов романов и работа над ними не прекращались. Время
поворачивалось, и Гончаров-художник должен был измениться вместе с ним и вдруг
смело пошел навстречу неясной судьбе.
Растревоженный и засомневавшийся Обломов неожиданно отправился в долгое и
опасное путешествие в поисках новых творческих идей и впечатлений. В 1852 году
чиновник министерства финансов Гончаров по его просьбе был назначен секретарем и
переводчиком к адмиралу Е.В. Путятину и ушел с ним на два года в кругосветное
плавание на фрегате «Паллада», вернулся в Петербург через только обживавшийся
тогда Дальний Восток и Сибирь, где познакомился с энергичным преобразователем
края, генерал-губернатором графом Н.Н. Муравьевым-Амурским и ссыльными
декабристами, лишь в феврале 1855 года. Встречавшие его родные и близкие
говорили, что писатель в дальних странствиях разительно переменился, помолодел
лет на десять.
Здесь его ждали друзья-писатели, теперь составившие при редакции журнала
«Современник» влиятельный литературный кружок, центр нового движения новой
словесности, - Тургенев, Некрасов, А.Н. Островский, А.В. Дружинин, П.В.
Анненков, В.П. Боткин, И.И. Панаев, А.А. Фет, А.Ф. Писемский, Д.В. Григорович,
А.К. и Л.Н. Толстые. Здесь завершена его знаменитая книга путевых очерков
«Фрегат “Паллада”» (1858), положившая начало нашей «морской» литературе.
Продолжалась все это время и работа над «Обломовым» и «Обрывом», в плавании
автор обдумывал эти замыслы и менял их программу. Составлен черновой план
«Обрыва», где появились бабушка и Вера и их взаимные признания, но еще не было
«нигилиста» Марка Волохова, поскольку такового не было и в тогдашней русской
жизни. В декабре 1855 года первая часть «Обломова» уже готова, главы ее читались
автором у его высокопоставленного знакомого, будущего либерального министра П.А.
Валуева; в 1857 году роман вчерне завершен в Мариенбаде, но в печати появился
лишь в 1859 году. В 1858 году Гончаров уже читал литераторам главы «Обрыва».
Начиналась новая литературная эпоха, и писатель встречал ее своей главной
книгой, одним из лучших русских романов.
Служебная карьера автора также развивалась своим чередом: По возращении из
путешествия и выходе «Фрегата “Паллада”» Гончаров был замечен и приближен главой
морского министерства, генерал-адмиралом и великим князем Константином
Николаевичем (ему и посвящена признательным автором эта книга) и приглашен в
либеральный кружок великой княгини Елены Павловны, где готовились планы будущих
реформ. Он становился крупным и влиятельным чиновником, был на дружеской ноге с
министрами (здесь надо назвать известного идеолога и деятеля эпохи Великих
реформ А.В. Головнина), вельможами и великими князьями, дарил им свои сочинения,
но умел сохранять дистанцию и независимость. Был у него и тайный план в случае
неудачи уйти в отставку, уехать к сестрам на Волгу года на два и там писать свои
книги.
Сорокалетний Гончаров был тогда влюблен в красивую, умную и своенравную девушку
Елизавету Толстую, но она – обыкновенная история! - вышла замуж за другого,
блестящего молодого офицера и богатого помещика, человека ее круга, а схожий
портрет ее мы видим в обаятельных чертах и решительном нраве только о своем
личном счастье думающей Ольги Ильинской в «Обломове». После этого писатель
назвал Ольгу своим «неудачным» идеалом, перестал надеяться на семейное счастье:
«Буду искать спокойствия – отныне это мой идеал… Я… решил быть один и делать
назначенное мне дело».
С
1856 года Гончаров перешел в министерство народного просвещения и стал старшим
цензором Петебургского цензурного комитета, преподавал литературу наследнику
престола цесаревичу Николаю Александровичу, в 1860 году неожиданно (уже
сказывались усталость и расстройство нервов) ушел из министерства просвещения на
смешную пенсию в сто с небольшим рублей в год по состоянию здоровья, но потом
одумался, вернулся на государственную службу и с 1862 года редактировал
официальную газету «Северная почта», стал членом совета по делам книгопечатания
министерства внутренних дел, действительным статским советником (1863), с 1865
года заседал в Главном управлении по делам печати, различных комитетах и
комиссиях, писал цензорские отзывы, получал положенные его чинам и рангу ордена
и денежные награды. Его знакомства в правительственных сферах и при дворе были
всем известны. На рабочем столе Гончарова стоял письменный прибор, подаренный
благодарным читателем – императором Александром
III.
Многие либеральные общественные деятели и писатели порицали Гончарова за его
службу в цензуре, но ведь суть тут не в его казенной должности, а в том, что
великому русскому писателю, автору бессмертного «Обломова», пришлось всю жизнь
быть гоголевским чиновником: «Сколько теснот пришлось переживать: хотелось мне
всегда и призван я был писать, а между тем должен был служить… И не
наберу месяца в году, чтобы заняться, чем хотелось и чем следовало, и всегда
делал то, чего не умел и не хотел делать». Не он в этом тяжелом, трагическом
обстоятельстве виноват.
Писатель не нажил домов и поместий, но существование его было обеспечено и
достойно. «Моей мечтой была (не молчалинская, а горацианская) умеренность, кусок
независимого хлеба, перо и тесный кружок самых близких приятелей», - признавался
Гончаров. И к середине жизни многого достиг. Он не стремился к роскоши и
безалаберной расточительности, но умел ценить скромный комфорт и аккуратность,
разумное, культурное устройство жизни в английском стиле, правильный режим,
опрятность в быту и одежде, дальние пешие прогулки и физические упражнения.
«Некультурность русской жизни сравнительно с заграничной глубоко огорчала его»,
- говорили о Гончарове.
«Дядя был удивительно изящен во всем: в манерах, в разговоре, даже в отдельных
выражениях», - свидетельствовала его племянница. «От всей некрупной фигуры
Гончарова веяло такой порядочностью и приветливостью; это был такой «старинный»
милый барин с тихой, приятной речью», - вспоминала актриса М.Г. Савина. Отдыхал
и лечился он обычно на немецких, французских и австрийских (Чехия) курортах и
водах, а также в нашей Прибалтике, на бело-песчаном сосновом взморье близ Риги.
Так же неспешно Гончаров работал над давним замыслом последнего своего романа
«Обрыв», читал друзьям и печатал его главы и отрывки, но полностью роман вышел
лишь в 1869 году в журнале «Вестник Европы». Его давно ждали: «На роман
накинулась вся тогдашняя грамотная Россия» (П.Д. Боборыкин).
Гончарова знали и любили русские читатели, книги его часто переиздавались и
переводились на иностранные языки, его как лицо самобытное и всем известное
чтили культурный Петербург и Москва, ждали в родном Симбирске. И здесь он
принимал участие в литературной и театральной жизни, бывал в различных обществах
и кружках, посещал редакции, театры, концерты, читал публично свои произведения,
дарил свои книги, общался с членами царской семьи, государственными деятелями
(Валуевым, К.П. Победоносцевым и др.), литераторами, актерами и музыкальными
деятелями. Особо ценил двух великих собратьев-писателей – Льва Толстого и А.Н.
Островского. Не только по цензорской должности, но и по живому,
благожелательному интересу читал все журнальные и книжные новинки: «Все, все
решительно, ни одно литературное явление не проходит для меня незамеченным».
Гончаров стал членом-корреспондентом Императорской академии наук (1860) и членом
Общества любителей российской словесности (1876). 31 декабря 1882 года
общественность чествовала писателя по случаю пятидесятилетия его литературной
деятельности. Через два года в Петербурге вышло его первое собрание сочинений в
восьми томах.
В
этой долгой, благоустроенной, хотя и не очень счастливой судьбе крупного
петербургского чиновника и известного писателя виден обстоятельный человек,
упорный труженик, его спокойный раздумчивый характер. Ведь сам Гончаров хотя и
родился в привольной Обломовке, был любимым, но и жестко опекаемым маменькиным
сынком и шел в юности дорогой романтического баловня Александра Адуева, стал в
петербургском своем периоде строгим цензором и редактором, штатским генералом,
«превосходительством», таким же суровым, даже жестоким дядюшкой, имел своего
безалаберного племянника Александра и воевал с ним. Но избегал стариковского
брюзжания и до конца сохранил оптимизм, доброжелательность, такт, живой, острый
и наблюдательный ум, неподдельный юмор, способность тонкого веселого суждения:
«Он обладал способностью одним выражением метко охарактеризовать человека и что
угодно».
Все находили, что с годами сдержанный и рассудительный писатель становился все
более похож на деловитого и основательного скептика Петра Адуева. Вот только
умные глаза его всегда были печальны. А в одном его новонайденном письме
высказана глубокая «дядюшкина» мысль: «Без эгоизма, в его разумных и натуральных
границах, нет никаких умных дел, никаких подвигов мысли, сердца, прекрасных
движений души – словом, нет жизни. Это один абстракт – жизнь без эгоизма, и
длиться не может, как не может человек делать других счастливыми, не испытывая
по времени сам того, другого или третьего счастья, а иногда и всех трех, иначе
бы он не знал ему цену и не мог бы давать другим». И этот же человек писал в
«Обыкновенной истории»: «Страдания очищают душу… они одни делают человека
сносным и себе, и другим, возвышают его… Не быть причастным страданиям значит не
быть причастным всей полноте жизни».
Литературная же жизнь Гончарова длилась более полувека, была необычайно
целеустремленной, трудовой, ровной, без трагедий, резких скачков и видимых
кризисов, вся посвящена созданию двух других его романов – «Обломова» (1859) и
«Обрыва» (1869). Здесь ощутимы путь и цель. И всегда это было творческое
утверждение, а не отрицание, беспринципное виляние «по ветру» или
публицистическая тенденция, был постоянный интерес автора «Обломова» к
«положительному типу лица» в русском обществе, к тем общим идеям, верованиям и
чувствам, которые в годы испытаний неожиданно объединяют разрозненных русских
людей разных общественных слоев и убеждений в единый народ, в великую Россию:
«Барин, мужик, купец – все идут на одну общую работу, на одно дело, на один
труд, несут миллионы и копейки… и умирают, если нужно, - и как умирают!».
В
плеяде русских романистов второй половины
XIX
века у скромного петербургского
чиновника Гончарова особое место. Он не воевал на Кавказе, не защищал
Севастополь, не был на каторге и в ссылке, не сидел в каземате Петропавловской
крепости, не жил десятилетиями в своем богатом родовом имении или в Париже и
Баден-Бадене, не охотился в Орловской губернии. Все это ему заменило одно
кругосветное плавание на фрегате «Паллада».
«Я
не знаю быта, нравов крестьян, не знаю сельской жизни… Я не владел крестьянами,
не было у меня никакой деревни», - говорил Гончаров. И тут же указывал другую
границу своего творческого мира: «Я в сочинениях своих… почти не говорил о так
называемом «высшем классе… Я его вовсе не знал и не видал никогда».
Однако на этом узком, казалось бы, художественном пространстве (писатель называл
его «моим маленьким зеркалом»), при таком ограничении своих тем и типов Гончаров
совершил многое, вместил сюда целый мир, живой, развивающийся, населенный
множеством персонажей.
«С
той самой минуты, когда я начал писать для печати (мне уже было за тридцать лет
и были опыты), у меня был один артистический идеал: это изображение честной,
доброй, симпатичной натуры, в высшей степени идеалиста, всю жизнь борющегося,
ищущего правды, встречающего ложь на каждом шагу, обманывающегося и, наконец,
окончательно охлаждающегося и впадающего в апатию и бессилие от сознания
слабости своей и чужой, то есть вообще человеческой натуры», - так объяснил
Гончаров свое продуманное движение от одного романа к другому и положительные
при всей их понятной сатиричности образы Александра Адуева, Обломова и Райского.
Для него важно, что это русские люди: «Более или менее верное воспроизведение
некоторых национальных типов составляет, быть может, единственную заслугу моих
писаний в этом жанре».
Критика указывала тогда, что Гончаров далек от гневного сатирика-бичевателя
Салтыкова-Щедрина и что юмор и насмешка его добродушные и примирительные: «Ни
желчи, ни злобы, ни придирок, а просто сама жизнь со всею полнотой ее и с
тем равновесием зла и добра, которое доступно в ней чувству
здравомыслящего человека» (К.Н. Леонтьев). Даже в знаменитой «обломовщине» он
видел не ругательное слово, не диагноз излечимой социальной болезни, а
неотъемлемую часть русской жизни и характера русского человека, которая не
хорошая и не плохая, а просто есть, окружает нас как воздух: «Гончаров стремился
изобразить национальную природу русского человека, народные его свойства
независимо от того или иного общественного положения». Недаром любимым его
писателем был ленивый мудрец Крылов.
Такова долгая жизнь писателя, в основе которой доброжелательный и в то же время
трезвый, не оправдывающий национальные грехи и недуги интерес к человеку,
русскому человеку. Безоблачной она не была, Гончарову пришлось пережить черные
дни, неизбежные для литератора полосы невезения и отчаяния, обычное
замалчивание, прямую клевету и несправедливые нападки «воинствующей критики»,
сомнения и подозрения, разочарование в друзьях и близких: «Лишь только подумаю,
сколько горя принесло мне это перо, у меня холодеют руки, падают нервы и дух, а
с ними и перо». Угнетали все сильнее одиночество, старость, тяжелые болезни,
смерть родных и друзей, подступавшая слепота, приведшая в 1882 году к потере
правого глаза: «Мне скучно, конечно, жить – это правда. Я один…Я устал жить, мне
уже становится тяжело и лень говорить, а меня зовут туда, сюда».
Но
хладнокровный Гончаров умел преодолевать постоянные трудности своей долгой
жизненной и литературной судьбы. В конце 1867 года писатель вышел в отставку и
целиком посвятил себя литературе, на покое им написано много очерков,
воспоминаний и статей, лучшие из которых - классическая статья о «Горе от ума»
Грибоедова «Мильон терзаний» (1872) и полные тонких наблюдений и верных выводов
«Заметки о личности Белинского» (1875). Вместе со знаменитой романной трилогией
и нестареющей книгой путешествий «Фрегат “Паллада”» они и составляют
литературное наследие И.А. Гончарова.
Иван Александрович Гончаров никогда не был расчетливым эгоистом, угрюмым
женоненавистником, ленивым увальнем и отшельником, и не надо видеть в авторе
книг его героев – Обломова и Петра Адуева. Он с полным правом говорил: «Русских
женщин я считаю лучшими из всех, и не по одному только патриотизму, а и по
строгому, долговременному изучению». Писатель с юных лет пользовался успехом у
женщин и даже в старости успешно пережил мучительный закатный роман с
неизвестной молодой особой: «Я не хочу страсти и страстей, а хочу жить один и
делать дело».
Он
умело оберегал свое достоинство и независимость, был всегда весел, остроумен,
изящен и обходителен. Занятия гимнастикой, долгие пешие прогулки, обливания
холодной водой и морские купания помогли Гончарову сохранять бодрость и живость
ума и создавать свои шедевры в довольно утлом и сумрачном холостяцком углу в
Петербурге и безликих номерах недорогих европейских гостиниц (творческие чудеса
он все же предпочитал творить не в расхлябанной Обломовке, а в комфортном
Мариенбаде, а одно время хотел навсегда поселиться в тихом, удобном для
литератора Париже).
Гончаров трогательно заботился о вдове и троих детях своего умершего слуги Карла
Людвига Трейгута, устраивал и оплачивал образование двух девочек и мальчика, в
их пользу составил свое духовное завещание. Свое уникальное собрание книг
писатель подарил Карамзинской библиотеке родного Симбирска. Он любил и знал
изобразительное искусство, театр и музыку, и это отразилось в живописной и
звучной художественной ткани гончаровской прозы.
Проза эта и сегодня поражает проработанностью, тщательностью отделки,
продумыванием каждой фигуры и сцены, каждой говорящей детали, умением всю книгу
сначала создать и выносить в голове, а потом как бы рывком, в считанные месяцы
ее написать и завершить. Писатель умел ждать явления своей музы, долго искал
верное решение, правильное слово, точную деталь: «Особенностью, свойственной
творчеству Гончарова, была выношенность его произведений… <они> писались
долгие годы и появлялись сначала в виде отдельных, имевших целостный характер,
отрывков» (А.Ф. Кони).
Все его романы появились вовремя, в результате продуманной и завершенной
авторской работы, хотя мнительный Гончаров всегда боялся, что он их «переносил»,
«записал», особенно двадцать лет создававшийся огромный «Обрыв». И здесь не
ощущается никакой газетной спешки, фельетонности, судорожных усилий ради модной
тенденциозности, литературного успеха или заработка: «Гонорар никогда не служил
мне мотивом или импульсом, а был необходимым последствием за исполненный труд».
А ведь автор не был богатым помещиком или наследником крупного состояния и
признавался: «Для меня служба – насущный хлеб старика».
Гончаров – великий труженик, прошедший в юности суровую школу, голодавший,
бедствовавший, но не отчаявшийся и потому всего добившийся в жизни сам. Но все
это тактично оставлено за пределами творчества, не показано, не навязывается
читателю: «У Гончарова как художника труд скрыт» (С.С. Дудышкин). Все черновики,
неудачи и эксперименты (а это сотни страниц рукописей!) остались в его
письменном столе, мы видим только выдающиеся достижения, бесспорные результаты,
готовые романы и другие произведения, над которыми писатель продолжал работать
до конца жизни, создавая их новые, окончательные редакции: «Выпуская новым
изданием, следовало бы кое-что исправить, переделать, сократить».
Стоит напомнить и важное свидетельство современника: «И.А. Гончаров был искренне
и глубоко религиозен». Но и это явственно ощутимо лишь в глубине гончаровской
прозы и авторского отношения к жизни и смерти, не выливается в высокопарные
фарисейские сентенции очередного «учителя жизни». В конце пути этот одинокий,
больной, полуослепший старик сказал о неизбежном просто, но значительно:
«Впрочем, не думайте, чтоб я очень ужасался: у меня есть в душе сокровище,
которое не отдам – и – уповаю – оно меня доведет до последнего предела!»
Писатель этот чужд злобы, мести, гнева, отчаяния, душевного мрака и терзаний
людского «подполья», ненавидит поучения и сатирические бичевания. Далек он и от
социальных утопий и пророчеств. Талант его ясен и гармоничен, полон
доброжелательного внимания и любви к реальному русскому человеку, трезвого
понимания его врожденных слабостей и понятных заблуждений и авторской веры в
душу и разум людей, их скрытые духовные возможности и добрые мысли и чувства. Он
не обличал и не бичевал, не ругался словами и даже в само вечное и многозначное
понятие «обломовщина» вкладывал иной смысл, нежели суровый юноша в железных
очках Добролюбов. Сам Гончаров говорил: «В старухе – Бабушке («Обрыв), в
Обломове, в Райском и двух девушках, Вере и Марфеньке, с любовью выражается все
то, что есть хорошего в русском человеке». И читатель с благодарностью ощущает
человечность и доброту его таланта.
В
это грядущее счастье великий русский писатель верил, горячо желал его своей
родине и народу: «Это все минует, воздух после удушья и гроз очистится – и из
этого пожара, как Феникс, возродится новая, светлая, очищенная жизнь, где будет,
может быть, меньше елея, чувства и страстей – но больше правды и порядка, чем
было в старой!». Поэтому мы читаем его нестареющие книги сегодня.
©
Vsevolod Sakharov, 2007. All rights reserved.
|
